1. Введение

Хорошо известно, что в литературном символизме океан (море/водная стихия) является мощным источником порождаемых им «объективных и субъективных» смыслов, — и поэтому он предстает в текстах как нечто большее, чем просто географическое или природное явление. Как показывает В.Н. Топоров, начиная с романтизма море-океан находит свое воплощение в виде «морского комплекса» с его «двусторонними» характеристиками. С одной стороны, море выступает как объект изображения с присущими ему устойчивыми свойствами: оно «…огромное, беспредельное, могучее, бурное, вольное, свободолюбивое и т.п. Все эти свойства моря, как и само оно, зримы, элементарно ощущаемы (в худшем случае естественно выводимы) и легко становятся знаком иных семантических матриц (сравнение, уподобление, параллелизм, аллегория, эмблема, символ и т.п.) и «заместителем» других образов — человека, в частности самого поэта, нередко помещаемого как в рамку между морем внизу и небом вверху» [14, С. 578]. С другой стороны, отмечает В.Н. Топоров, при «встрече» с морем в человеке может проступить «субъектность», онто-антропологические качества моря, когда «морская» тема обнаруживает себя в способах «…ее “разыгрывания” во внутренней психологически-ментальной структуре автора, ее укорененности в ней, носящей более глубокий и сущностный (более того, бытийственный) характер, чем все виды “внешних” зависимостей. Такое чувство характерно как раз для тех ситуаций, в которых субъект описания “переживает” описываемое как свою неотчуждаемую собственность, как некую неотъемлемую часть своего Я» [14, С. 579]. Более того, в таком восприятии моря есть эффект «повторного переживания», возвращающего «человека к самому себе, к той сути своей, которая заглушена вторичным и эту суть не отражающим, к своим подлинным склонностям и потребностям» [14, С. 579].

О таком эффекте «повторного переживания», возвращения в «пространство» вечного существования, «в отчее лоно своё» [4, Т. 6, С. 10] И.А. Бунин пишет в автобиографическом романе «Жизнь Арсеньева», когда рассказывает, какое впечатление на него произвела в детстве книга «Земля и люди» с многочисленными красочными картинками: «В тамбовском поле, под тамбовским небом, с такой необыкновенной силой вспомнил я всё, что видел, чем жил когда-то, в своих прежних, незапямятных существованьях, что впоследствии, в Египте, в Нубии, в тропиках мне оставалось только говорить себе: да, да, всё это именно так, как я впервые “вспомнил” тридцать лет тому назад!» [4, Т. 6, С. 37].

2. Методы и принципы исследования

Обозначенная во введении проблема специфичности изображения моря-океана в произведениях И.А. Бунина как проблема не столько художественно-эстетическая, а сколько и в большей степени «психофизиологическая» и онто-антропологическая нуждается для своего успешного решения не в инструментальных методах, направленных на выявление художественных средств и приемов, а в аксиологическом подходе, нацеливающем исследователя на постижение ценностей рецептивно-ментального и религиозно-философского характера. Аксиологический подход, ориентированный на выявление «контекстных», культурно-исторических ценностей, свойственных интеллектуальной атмосфере изучаемого времени, открывает возможность «реконструировать» мироощущение человека в его уникальности и подлинности, не привнося ничего «извне», из понятийного арсенала последующих эпох, как об этом пишут С.С. Аверинцев, И.А. Есаулов, А. Швейцер [1], [7], [8], [16]. А рассмотрение онто-антропо-психофизиологической проблемы воплощения «морского»-«океанического» в творчестве И.А. Бунина как системной и целостной проблемы обеспечивается применением структурно-семиотического, историко-функционального и сравнительно-исторического методов, позволяющих представить и концептуализировать «океаническое» в виде особого тематического метатекста, проступаюшего в произведениях писателя и пробуждающего переживания прикровенных тайн бытия, укорененных в самом человеке [14]. В буниноведении онто-антропо-психофизиологическая проблема воплощения «морского»-«океанического» в ее синхроническом и диахроническом выражении не рассматривалась: необходимостью ее осмысления определяется актуальность данной статьи, так как ее решение позволяет уточнить фундаментальные основы религиозно-философских представлений И.А. Бунина о человека и мире.

3. Основные результаты

Речь таким образам идет о море-океане как о «первосущности». В творчестве И.А. Бунина море-океан (наряду с небом, горами, полями) относится как раз к таким «первосущностям», к «первинкам» бытия, с которыми человек связан своей «родовой» памятью. В произведениях И.А. Бунина море-океан предстает как онто-антропологическое явление, как пограничное пространство, где сходятся сознание человека и смыслы, посылаемые Вселенной. Устойчивое появление в текстах И.А. Бунина концепта «море-океан» в его субъектном выражении свидетельствует о более глубоком его значении, чем просто романтическая аллегория, указывает на то, что «душевное» обладает мощью сопряжения с «первосущностями», с бесконечным и вечным и, как пишет В.Н. Топоров, может иметь, «своим субстратом “психофизиологические” данные, сублимируемые и высветляемые до уровня стихий и энергий вселенского масштаба» [15, С. 428].

К корпусу «морских текстов» И.А. Бунина, в которых водная стихия по-разному выражена и концептуализирована, можно отнести лирические и прозаические произведения: «Далеко за морем» (1889), «Поздний час. Корабль и тих, и темен…» (1895), «Океаниды» (1903–1905), «Океан под ясною луной» (1911), «Ночлег» (1911), «Индийский океан» (1916), «Цейлон» (1916), «Море, степь и южный август…» (1916), «Море с голой степью говорило…» (1917), «Над морем дремлют, зеленеют…» (1901), «Звезда морей» (1901), «Туман» (1901), «Надежда» (1902–1932), «Море богов» (1907), «Копье Господне» (1913), «Братья» (1914), «Господин из Сан-Франциско» (1915), «Сны Чанга» (1916), «Соотечественник» (1916), «Отто Штейн» (1916), «В ночном море» (1923), «Город Царя Царей» (1924), «Ночь» (1925), «Воды многие» (1925–1926), «Жизнь Арсеньева» (1930) и др.

Как указывают Т.М. Двинятина и С.Н. Морозов, в творческой биографии И.А. Бунина море и природа Крыма, который он посетил в апреле 1889 года, «…заложили основы его собственной художественной метафизики» [5, С. 55]. Метафизическое восприятие природного богатства Крыма находит свое выражение, например, в таких стихах: «Звездный свет да океан зеркальный — / Царство этой ночи неземной. <…> / И душа исполнена предвечной / Красоты и правды неземной» (1895) [4, Т. 1, С. 99].

Но примечательно и другое. Не только «романтический ореол Крыма» и его «непривычный ландшафт», как считают исследователи, стали источниками художественной метафизики Бунина: она еще в своем осуществлении достаточно абстрактна и риторична, чтобы быть «живой» метафизикой («ночь неземная», «правда неземная»). А примечательно и принципиально то, что возникшее «морское чувство» изначально соотнесено в произведениях И.А. Бунина с простором родных полей, что оно наполнено живым сердечным переживанием «морского» как «степного»: «Далеко за морем / Догорает вечер… / <…> И знакомой грустью / Сердце сладко ноет: / Кажется, что снова / По степи родимой / Еду я проселком, / И закат далекий / Долго-долго светит / Над стемневшим морем / Зреющих хлебов» (1889) [4, Т. 1, С. 69]. Можно даже утверждать, что «морское чувство» возникло до биографической встречи с морем, как «предузнавание» его образа в родных просторах: «В темнеющих полях, как в безграничном море, / Померк и потонул зари печальный свет» (1887) [4, Т. 1, С. 58].

Как видим, в своих первых проявлениях «морское» воспринимается И.А. Буниным через опыт восприятия родного и близкого. Обобщая можно сказать, что на раннем этапе творчества «морское чувство» обнаруживает себя или «возвращением» в известные пределы личного душевного переживания («море зреющих хлебов»), или порывом к метафизически «таинственному» и «неземному», но лишенному пока еще чувственно-конкретного воплощения («И душа исполнена предвечной / Красоты и правды неземной»).

В таком выражении «морскому чувству» не хватает трепетной душевной наполненности, живого переживания от встречи с водной стихией явлением (а не абстрактного обобщения): оно, чтобы быть антропологическим событием, а не фактом «литературности», нуждается не в эстетизации и романтизации и/или даже не в уподоблениях посредством «психологического параллелизма», а в «психофизиологизации», в аффективной встрече Я с «первосущностью», с водной стихией, пребывающей в мире от первых дней Творения.

Методологически и аксиологически необходимо заключить: для И.А. Бунина море-океан — это не просто место действия (не хронотоп) или исток поэтически ярких образов, а пространство экзистенциальных переживаний и духовных откровений. В рассказе «Туман» Бунин делится своим аффективным состоянием-вопрошанием от «встречи», казалось бы, с известным и привычным (Черное море, ночь), но, как оказывается, несущим, таящим в себе сверхмерные смыслы, превосходящие понимание человеком даже причин и целей своего собственного существования: «Где мы? <…> в этих местах на Черном море я никогда не бывал... Я не понимаю молчаливых тайн этой ночи <…> Я совершенно одинок, я не знаю, зачем я существую.<…> зачем все это не просто, а полно какого-то глубокого и таинственного значения?» [4, Т. 2, С. 233-234]. Можно заметить, что в рассказе «Туман» И.А. Бунин говорит о каком-то экзистенциальном состоянии душевного предела, о тайне, которая ему еще не открывается как глубина божьего присутствия: он пока одинок… в зримом, но не осознаваемом им присутствии сверхличной силы. Это такое одиночество, которое можно определить как одиночество на «границе Бога».

Восприятие И.А. Буниным моря-океана развивается как «библейский комплекс»: водная стихия осознается как «первосущность», сотворенная Богом и подвластная только Ему, и напрямую соотнесена с библейским контекстом: «...и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Бытие, 1:2); «Путь Твой в море, и стезя твоя в водах великих, и следы твои неведомы» (Псалтирь, 24:20) [2]. Цель такого сопряжения библейски первосущностного и человечески малого выражена И.А. Буниным в призывании: «Помни дни Господни…» [4, Т. 5, С. 315].

При «встрече» с первозданной стихией, которая потрясает своей мощью всякое разумение и воображение, вдруг возникают переживания родства с сотворенным миром: стихия дарует человеку на границе этого потрясения «сдвоенные чувства»: ужаса, кошмара и — в точке сопряжения — радости, спасения, освобождения, благодарности. В полной мере данное состояние «двойного аффекта» [9] выражено в стихотворении «Звезда морей», в котором лирический герой уподобляет себя Ионе: «Я в бездне был, я жил кошмаром, / Скитаясь по волнам три дня. <…> / Вдруг — словно пламя на закате…<…> / И ниц упал я, ослепленный, / Восторгом жизни потрясен — И чей-то голос отдаленный / Прорезал мрак: “Спасен! Спасен!”» [4, Т. 1, С. 463-464].

Библейские очертания водной стихии постоянно просвечиваются в произведениях И.А. Бунина, в восприятии героя она переживается им как «возвращение» к первым дням творения: «…океан <…> как в первые дни творения» [4, Т. 5, С. 131]; «…кусок моря, вдруг представшим мне страшным и дивным, первозданно новым…» [4, Т. 6, С. 268]; «…всю ночь шумело море — довременно, дремотно, с непонятным, угрожающим величием» [4, Т. 6, С. 177]; «Чувствуется море. Там хлябь и мгла. Угадываю их» [4, Т. 8, С. 23].

Человек во власти первозданной водной стихии, он внутри нее. И.А. Бунин настойчив и постоянен, даже стереотипен в описании такого «пленения» человека первозданным: «…ночь провел, предавшись воле божьей возле тонкой железной стенки, за которой всю ночь шумно переливались волны» [4, Т. 3, С. 314]; «В каюте, за тончайшей стеной которой, возле самой твоей головы, всю ночь шумит, кипит эта бездонная хлябь» [4, Т. 4, С. 275]; «Все дни и ночи широко размахивало нас в океане плавная мертвая волна» [4, Т. 4, С. 404]; «И вдруг опять ударило, и опять дико засвистало и глубоко окунуло, опустило в расступившуюся водяную пропасть… «Началось!» — подумал я с нелепой радостью» [4, Т. 5, С. 65]; «Я ходил по верхней палубе <…> Все время чувствовал тот жуткий в своей древности и вечности Образ <…> И это страшило, как страшит все великое, и восторгало» [4, Т. 5, С. 315]; «Иногда представляю себе себя самого, спящего, — беспомощно, без мысли и сознания лежащего в этой каюте, затерянного в океане. Как страшно и как хорошо!» [4, Т. 5, С. 332]; «Борт передо мной летел в лиловеющее облачное небо, а небо куда-то прочь, в бездну, потом вдруг открывалась и отвесно неслась прямо на меня равнина моря» [4, Т. 7, С. 274]; «Чанг <…> дышал взрытой утробой морских глубин, а корма дрожала, ее опускала и поднимала какой-то великой и несказанно свободной силой, и он качался возбужденно созерцая эту слепую и темную, но стократ живую, глухо бунтующую Бездну» [4, Т. 4, С. 381]; «О море! Мглой и хлябью довременной / Ты все-таки родней и ближе мне, / Чем радости всей этой жизни бренной!» [4, Т. 8, С. 23].

Как справедливо пишет Г.Ю. Карпенко, бунинский человек, находящийся во власти водной стихии (бездны, хляби), «занимает удобную духовную позицию для постижения сокровенного смысла личностного бытия и . Созерцание бездн “вырывает” человека из привычных социальных и бытовых связей, растормаживает его чувства, “обнажает” его душу, возрождая в ней “ветхозаветную” память близости к сотворенному миру» [10, С. 27]. Поэтому не случайно в поэзии И.А. Бунина возникает душевный порыв и устремленность к первостихиям, которые пока еще условно поэтически оцениваются как место рождения и крещения: «Пора, пора мне кинуть сушу, / Вздохнуть свободней и полней — / И вновь крестить нагую душу / В купели неба и морей!» [4, Т. 1, С. 392].

Как видим, море-океан, преобразуясь в «морской комплекс», имеет в творчестве И.А. Бунина не только словесное эстетическое оформление (литературно-художественный аспект), но и психофизиологическое выражение с характерным наполнением «океанического чувства» библейскими (религиозными) смыслами (онто-антропологический аспект).

4. Обсуждение

Раннее (условно поэтическое) желание «крестить нагую душу / В купели неба и морей» в творчестве Бунина осуществилось биографически — под влиянием историософских концепций эпохи, связанных с образов прародины, с устремленностью к берегам Индии и Цейлона, — и соединилось с чувством «восстановленного родства» с пращурами, с «возвращением» в рай. Как справедливо отмечает Е.Р. Пономарев, характерной «фактографической» основой создаваемого произведения И.А. Бунина является «нераздельность и неслиянность художественного и автобиографического текста» [12, С. 136].

Так, И.А. Бунин после посещения Цейлона, в марте 1914 года посылая Д.Л. Тальникову свой фотопортрет с дарственной надписью, отражающей не только библейские, но и буддийские настроения, связанные с морем: «Дорогой Давид Лазаревич, давно не выходят у меня из головы удивительные слова Будды: "Как птица, вспорхнувшая из кустарника, летит в лес, обильный плодами, так, покинув людей мелкого понимания, достиг я великого моря". Ах, как следовало бы всякому почаще вылетать из кустарника! Ив. Бунин» [11, С. 548].

Путешествие на Цейлон в феврале-марте 1911 года не только обогатило И.А. Бунина новыми яркими впечатлениями, но и стало биографической реализацией в творчестве библейских настроений и историософский идей, связанных как раз с Цейлоном и Индией.

Во время плавания И.А. Бунин в письме к брату Юлию пишет: «Мы уже в Индийском океане <…> Вид этого нового неба возбудил во мне странные чувства, точно я еще раз, сознательным, родился на земле <…> Индийский океан!» [11, С. 90].

И.А. Бунин был поражен потрясающей мощью океана и почувствовал себя «заново» рожденным как будто «индийский океан!» открыл ему «знание о себе прошлом»: он стал остро осознавать, что его мировосприятие возникло именно в «этих местах» («Соотечественник», «Город Царя Царей», «Ночь», «Воды многие»). Как утверждает писатель в рассказе «Воды многие», такое знание/мироощущение не формируется чтением книг, а рождается «утробно» здесь, в «месте творения» первостихий, о которых говорится в священных книгах: «Как смешно преувеличивают люди, принадлежащие к крохотному литературному мирку, его значение для той обыденной жизни, которой живет огромный человеческий мир, справедливо знающий только Библию, Коран, Веды! <…> древнюю “покорность Вожатому”» [4, Т. 5, С. 327].

Величие Индийского океана в рассказе «Воды многие» (см. также: «Индийский океан», «Цейлон») побудило И.А. Бунина в качестве эпиграфа предпослать слова из Псалтири: «Господь над водами многими…». Писатель тем самым органично соединил в своем сознании-восприятии «индийское» и библейское. Рассказ «Воды многие» можно интерпретировать, как исполнение И.А. Буниным призыва воздать Господу славу и поклониться Ему в Его святилище. Этот призыв, который звучит в начале 28-го псалма: «Воздайте Господу, сыны Божии, воздайте Господу славу и честь, воздайте Господу славу имени Его; поклонитесь Господу в благолепном святилище Его. Глас Господень над водами; Бог славы возгремел, Господь над водами многими» (Псалтирь, 28: 1-3) [2].

Для И.А. Бунина Океан, помечаемый как имя собственное, становится духовной мерой, вызывающей в нем священное переживание. Оно формируется, прежде всего, в личном и интимном восприятии мира как Божьего творения. Океан пробудил в нем чуткость к первозданным смыслам и ценностям бытия, которые открываются в созерцании и восторге «среди этого вечно юного Божьего лона, в первозданности океана особенно» [4, Т. 5, С. 333].

Казалось бы, в рассказе «Воды многие» И.А. Бунин задается все тем же самым вопросом, которым он задавался в произведениях, таких как «Туман», «Далеко за морем», но в «Водах многих…» намечается и ответ: «…все с тем же вопросом в душе: за что и зачем? — и в этой же самой божьей безответности, — непостижимой, но никак не могущей быть без смысла, — обретая какую-то святую беззаботность»; «…далекие облака на северо-востоке, над этой таинственной Индией. <…> В море, в пустыне, непрестанно чуя над собой высшие Силы и Власти и всю ту строгую иерархию, которая царит в мире, особенно ощущаешь, какое высокое чувство заключается в подчинении, в возведении в некий сан себе подобного (то есть самого же себя)» [4, Т. 1, С. 327, 331-332].

Как заключает О.В. Сливицкая, «Те эмоции, которые испытывает герой Бунина, психологи называют фундаментальными. <…> У Бунина господствуют эмоции, порожденные пребыванием человека в космосе, а не пребыванием его в социуме»

[13, С. 227]И.А. [3, С. 18]

Поэтому можно согласиться со словами О.В. Сливицкой об истоке душевных переживаний героев И.А. Бунина, чутких к восприятию первостихий, и обозначить их в качестве вывода: «…чувства рождаются не в душе, а зарождаются вне ее, в “Бездне-праматери”» [13, С. 227].

5. Заключение

Как видим, в творчестве И.А. Бунина океан (море/водная стихия) предстает как нечто большее, чем просто географическое или природное явление, вызывающее эмоциональный отклик и оформление в художественном слове. Восприятие моря-океана в произведениях И.А. Бунина с течением времени меняется. В ранний период творчества образ «морской стихии» наполняется свойствами родных полей — простора и безбрежности, дали и безграничности: никогда не виденное И.А. Буниным море описывается им условно «психофизиологически» через ряд знакомых качеств как поэтически условная реальность. В дальнейшем биографическое знакомство с морем пробуждает в художественном сознании писателя библейские ассоциации и аллюзии: оно уже не только безбрежно, но и страшит, поражает своей мощью, оно такое же, как и в первые дни творения. Однако такое сближение с библейским контекстом носит тоже пока еще условно поэтический и даже аллегорический характер. Только плавание по Индийскому океану и посещение Цейлона формируют в творчестве И.А. Бунина органический сплав биографического и религиозно-художественного, — и тогда океан как первозданная стихия находит свое выражение в мотивах «нового рождения», откровения, «возвращения» в рай. Таким способом море-океан как образ, концепт, символ — как воплощенное переживание, выраженное в художественном слове, — становится в творчестве И.А. Бунина в высшем своем измерении сакрализованным пространством, дарующим человеку и уникальный опыт личного переживания, и «мистическую встречу» с «первосущностью», осененной Богом, — дарующим особое знание «свыше» как откровение и пробуждающим «евхаристическое чувство» — чувство благодарности и любви к Нему.

The additional file for this article can be found as follows: