1. Введение

Интертекстуальность — явление, лежащее в основе значительного пласта современной литературы постмодернизма [4, С. 4]. Ссылаясь на прецедентные тексты (претексты), постмодернистский автор формирует транстекстуальную конструкцию, на поле которой «разыгрывает» драму столкновения дискурсов (социолектов), демонстрируя: все в этом мире есть лишь диалог сознаний, вступающих чаще всего в конфликтные взаимоотношения; нет ничего, кроме этого диалога, ибо действительность утратила свой онтологический статус, а единственное, что претендует на статус факта бытия, так это слово (Логос) [6, С. 46].

2. Основная часть

Термин «интертекстуальность» вошел в филологический обиход в начале второй половины прошлого века. Так, в работе Ю. Кристевой (1967) мы читаем: «Любой текст строится как мозаика цитаций, любой текст — это впитывание и трансформация какого-нибудь другого текста. Тем самым на место понятия интерсубъективности встает понятие интертекстуальности» [5, С. 429]. Ю. Кристева ориентируется, как известно, на идеи М.М. Бахтина, который одним из первых обратил внимание на наличие связей между текстами. Но если Бахтин воспринимает интертекстуальность в первую очередь как диалог сознаний, в рамках которого отдельные авторы высказываний воспринимают друг друга через тексты и реагируют друг на друга текстами, то для Кристевой интертекстуальность выражается в «цитатной мозаике», исключительно межтекстовом диалоге — это общее свойство всех текстов, позволяющее им прямо или косвенно отсылать друг к другу.

В.Е. Чернявская, отмечает, что в современных исследованиях можно выделить две модели интертекстуальности — широкую и узкую, и за данными моделями можно проследить литературоведческую и лингвистическую концепции интертекстуальности [7, С. 180]. Широкая, или радикальная, модель предполагает, что интертекстуальность — это универсальное свойство текста вообще, т.е. любой текст является по своей природе интертекстом. В эту же модель укладываются взгляды основоположников теории интертекстуальности Бахтина и Кристевой. Узкая модель интертекстуальности рассматривает интертекстуальность в контексте лишь некоторых текстов, т.е. определённого класса. В рамках данной модели рассматриваются явления, непосредственно прослеживаемые в тексте, — цитаты, аллюзии, реминисценции, т.е. узко маркированная интертекстуальность, либо связанные со способом текстопостроения (например, тексты писателей-постмодернистов).

В дальнейшем предпринимались попытки синтезировать эти два подхода; так, Р. Лахманн и К. Штирле предложили различать

1) глобальную взаимосвязанность с другими текстами как имманентное свойство любого текста;

2) собственно интертекстуальность как особый способ построения смысла [7, С. 186].

Во втором случае интертекстуальность проявляется в таких диалогических отношениях, при которых один текст содержит конкретные и явные отсылки к отдельным предтекстам и/или смысловым кодам, т.е. когда автор намеренно тематизирует взаимодействие между текстами, указывает на них читателю. Наконец, С. Загер выделяет три формы интертекстуальности — абстрактную (потенциальную), актуальную (когнитивную) и текстуально выраженную [7, С. 187-188]. Абстрактная интертекстуальность включает в себя глобальные культурно-семиотические отношения между всеми текстами, т.е. отношения, рассматриваемые в рамках широкой концепции интертекстуальности. Актуальная интертекстуальность предполагает связи между текстом и его реципиентом, связанные с процессами декодирования и интерпретации. Текстуально выраженная форма интертекстуальности, в свою очередь, характеризует такие межтекстовые связи, которые находят выражение непосредственно в ткани текста через определённого рода сигналы, вложенные в текст автором.

Однако интертекстуальность не является самодостаточным явлением и, на наш взгляд, всегда продиктована более глубинным явлением — интердискурсивностью. Так, уже в работах Бахтина отмечается, что в любом тексте «скрещиваются живые социальные силы», за чем угадывается намёк на более глобальный, «надтекстуальный» или «внетекстуальный» аспект межтекстового диалога. Текст является продуктом кристаллизации дискурса, его «материально зафиксированным следом[3, С. 53]. Суть текста, таким образом, раскрывается не только посредством языка, но и через его социокультурный, когнитивный, коммуникативный и т.п. контекст — текст может полноценно функционировать только в рамках того или иного дискурса. Интертекст, в свою очередь, находится в точке пересечения дискурсов и является продуктом такого пересечения, т.е. интердискурса. А.В. Борисенко отмечает, что «речь идет об интердискурсивной практике, интердискурсивном процессе, в рамках которого становящийся интертекст оказывается полем пересечения «застывших» в нем и готовых к опредмечиванию в процессе рецепции различных дискурсов, социолектов, форм речевого поведения и т.д.» [4, С. 15]. Связано это с тем, что тексты не взаимодействуют друг с другом сами по себе, равно как и отдельный текст ничего не говорит в отрыве от, пользуясь термином Бахтина, того диалога, в котором он является составной частью, т.е. того или иного дискурса. Верно обратное: любой текст несёт на себе отпечаток породившего его дискурса; если текст является материальным продуктом дискурса, взаимодействие конкретных текстов в интертексте неразрывно связано с взаимодействием стоящих за ними дискурсов. Интертекстуальность, таким образом, является механизмом интердискурсивных взаимодействий.

Дискурс является весьма популярным и многогранным понятием. Как пишет В.Г. Борботько, «многоаспектность дискурса обусловила, в частности, множественность его определений и сравнительно быструю эволюцию в концепциях даже внутри одного и того же научного направления» [13, С. 13].

Так, формально-лингвистическая (или англо-американская) школа понимает дискурс как диалог, т.е. последовательность реплик и предложений, и фокусируется на исследовании механизмов связности в рамках отдельного высказывания и цепи высказываний в диалоге.

Данная трактовка дискурса нашла своё отражение, в частности, в работе Дж. Синклера и М. Коултхарда

«»— структур[11]

Качественно иного подхода к дискурсу придерживаются представители французской школы дискурс-анализа, в чьих работах соединились

«»[7, С. 137]

Ключевое значение в данном случае представляют работы французского мыслителя М. Фуко. Для учёного дискурс представляет собой исторически сложившиеся системы человеческого знания. Фуко рассматривает понятие дискурса в неразрывной связи с ограничением человеческой речи: в любом обществе существует система правил, которые регулируют высказывания людей

— запретов, разделений, ритуалов и т.д. Высказывание, которое не соответствует правилам, приведёт к тому, что человека могут, например, посчитать безумцем или применить к нему какие-либо наказания. Верно и обратное: мы видим и понимаем мир через дискурс. Именно в дискурсе содержатся понятия и логические связи, которыми мы оперируем, и даже наша идентичность складывается из того, что диктует нам дискурс, как мы видим себя в его системе. В связи с этим Фуко вводит понятие дискурсивных формаций, которые представляют собой системы (часто анонимных) правил, которые определяют условия функционирования речи в ту или иную эпоху, в той или иной области человеческой жизни [12].

Современная дискурсивная проблематика включает довольно широкий круг тем. Так, учёные занимаются анализом конкретных дискурсов, рассматривая их в контексте их тематической отнесённости: например, выделяют искусствоведческий дискурс

[14][15][16][18][17][19][20]

Понятие дискурса, таким образом, прочно заняло своё место в дисциплинах гуманитарного цикла. Коммуникативная проблематика, понимаемая в наши дни преимущественно междисциплинарно, неизбежно затрагивает дискурс. Многообразие типов дискурсов, рассматриваемых учёными, отражает комплексный характер реальной человеческой коммуникации, особенно применительно к последним годам; сам дискурс, в то же время, у разных исследователей трактуется по-разному. Согласно Чернявской, это связано с тем, что

««»«»»[7, С. 136]

Рассматривая методологическую специфику понятия «дискурс», Чернявская отмечает, что существует две основные трактовки данного понятия, в рамках которых дискурс понимается как

1) конкретный акт общения, находящий своё отражение в письменных и устных высказываниях, осуществляемый в определённом когнитивно и типологически обусловленном коммуникативном пространстве, т.е. текст и его «вокругтекстовый фон»;

2) совокупность тематически соотнесённых текстов, так или иначе связанных с единым для них объектом; тематическое наполнение отдельного дискурса во втором случае определяется входящими в него текстами, которые соотносятся друг с другом интертекстуально [7, С. 143–144].

Дискурс — это, с одной стороны, текст и его контекст (ментальный, культурный, жанровый и т.д.), а с другой — множество текстов, объединённых тематической общностью и связанных между собой особыми интертекстуальными связями в рамках общей для них коммуникативной сферы.

Отдельные дискурсы, отражающие ту или иную сферу человеческого познания или коммуникации, можно рассматривать в качестве типов дискурсов или, иными словами, специальных дискурсов. Такими специальными дискурсами, являются, например, юридический, медицинский, политический, рекламный и т.п. дискурсы. При этом в один дискурс могут входить тексты разных типов; к политическому дискурсу могут относиться законопроект, закон, предвыборная речь, листовка, лозунг и т.д. Верно и обратное: один и тот же тип текста может быть связан с различными дискурсами; условное рекламное объявление о фильме может быть включено одновременно и в политический дискурс, и в дискурс литературы и искусства, и в обиходно-бытовой дискурс. Это подчёркивает принципиальную открытость дискурса к взаимодействию: эта система не может быть абсолютно замкнутой в связи с тем, как минимум, что один и тот же текст может принадлежать к разным дискурсам и участвовать в их жизни параллельно. Это, в свою очередь, указывает на взаимное проникновение дискурсов друг в друга.

Связано это с тем, что тексты существуют в общем когнитивном пространстве, которое в сути своей можно сопоставить с интертекстом. Тексты не существуют в вакууме, а взаимодействуют друг с другом на уровне ментальных процессов, что подразумевает некоторое общее место между различными текстовыми системами (общие когнитивные и коммуникативно-речевые стратегии, операционные шаги или установки), которое приводит в конечном итоге к общности текстовых структур. Это общее место представляет собой интегрированное в целостную систему человеческое знание, рассеянное во многих дискурсивных формациях. Чернявская предлагает называть это интердискурсом, а диалог дискурсов, в свою очередь, — интердискурсивностью [7, С. 211-212].

Ключевое значение для интердискурсивных исследований имеют работы французского учёного М. Пешё, которому принадлежит и сам термин

«интердискурс». В своей работе «Прописные истины» (1975 г.) Пешё отстаивает идею о том, что интердискурс — это пространство, в котором дискурсы взаимодействуют с другими дискурсами посредством внедрения в них своих элементов в виде «преконструктов» — готовых элементов знания. Подобные взаимодействия диктуются движениями общественных сил, направляемых борьбой за власть [24]. Данные взгляды были дополнены и конкретизированы в работе исследователя Н. Фэркло «Дискурс и социальные изменения» (1992 г.). В ней Фэркло утверждал, что интердискурсивные взаимодействия и связанные с ними изменения в дискурсах сопровождают (а иногда и запускают) изменения в тех социальных практиках, которые данные дискурсы обслуживают [25].

Здесь нам видится уместным сделать следующее замечание: интердискурс — это, как нам кажется, понятие не абсолютное, а относительное. Любой дискурс может стать (и, вероятнее всего, является) интердискурсом по отношению к какому-то множеству других дискурсов меньшего масштаба. Так, например, дискурс интертекстуальности входит в дискурс лингвистики, который является по отношению к первому интердискурсом, а сам, в то же время, входит в ещё более глобальный научный дискурс. Расчленять многоголосицу человеческого знания можно как «парадигматически» — горизонтально, выделяя дискурсы одного уровня, так и «синтагматически» — вертикально, рассматривая дискурсы в контексте их иерархии.

В то же время понимать дискурс можно довольно широко: так, Кристева пишет о получателе текста, который «сам является не чем иным, как дискурсом, включённым в дискурсный универсум книги» [5, С. 429]. Подобная широкая трактовка понятия «дискурс» позволяет увидеть дискурс того или иного рода в любой тематической общности текстов: даже отдельно взятый человек оказывается дискурсом, под которым можно понимать все высказывания, автором которых является этот человек. Тематической общностью, на наш взгляд, обладают и все тексты, сформулированные на одном языке. Так, если, например, взять за основание русский язык, то такой интердискурс будет включать в себя все дискурсы, в которых так или иначе фигурирует данный язык, т.е., в том числе, всю концептосферу носителей данного языка и все тексты на этом языке; семиотическое единство языка отражает единство (пусть и относительное) мировосприятия его носителей, а потому уместно говорить о том, что подобный национальный дискурс, стоящий за конкретным языком, таким образом, будет отражать ментальность носителей данного языка.

Интересны в этой связи идеи Л.Н. Щербы о трёх аспектах языковой деятельности. Первый аспект Щерба называет «речевой деятельностью». В речевую деятельность входят процессы производства и восприятия текстов у конкретного носителя языка; в ходе данных процессов индивид употребляет слова и словарные конструкции — Щерба подчёркивает, что речь идёт не столько о воспроизведении уже услышанного, сколько о производстве нового на основе услышанного ранее [8, С. 24–25].

Речевая деятельность генерирует высказывания (тексты), которые Щерба выделяет в качестве второго аспекта языковой деятельности и предлагает называть «языковым материалом»: при этом исследователь отмечает, что в языковой материал входит не деятельность конкретных носителей языка, а совокупность всех текстов, производимых и воспринимаемых представителями той или иной социальной группы в конкретной ситуации и на конкретном временном отрезке [8, С. 26]. Данное определение, на наш взгляд, близко соотносится с понятием дискурса, (в т.ч. со вторым определением дискурса, данным Чернявской и приведённым нами ранее), в связи с чем можно предположить, что языковой материал в концепции Щербы представляет собой, говоря языком современной лингвистики, дискурс, а точнее — национальный дискурс (интердискурс) носителей языка, описанный нами ранее, или, как минимум, его составную часть.

Итак, речевая деятельность конкретного индивида производит тексты, которые сливаются в общий дискурс всех носителей данного языка. Третий аспект языковой деятельности по Щербе — это «языковая система», которая представляет собой некоторое объективное наполнение языкового материала, которое проявляется в индивидуальной речи каждого носителя языка [8, С. 28]. Щерба подчёркивает, что языковая система, будучи объективно данной и общей для всех носителей языка, на практике часто реализуется индивидуально: индивидуальность использования языка у исследователя обуславливается индивидуальностью существования каждого отдельно взятого коллектива носителей того или иного языка, в связи с чем несмотря на внешнюю конформность языковой системы у той или иной группы носителей, фактически язык претерпевает модификации, диктуемые потребностями этой группы. Отметим, что это подразумевает различия в использовании языка и внутри группы носителей языка, что, опять же, диктуется специфичностью существования каждого человека.

Вслед за Щербой отметим следующее: с одной стороны, речевую деятельность детерминирует языковая система, рассматриваемая в качестве набора универсальных правил, которые управляют речевой деятельностью и которым в той или иной степени следуют все носители языка и за счёт чего, собственно, можно говорить о наличии у той или иной группы людей общего языка; с другой стороны, речевая деятельность определяется «содержанием жизни данной социальной группы» [8, С. 28], которое рассматривается как фактические явления, события и ситуации, в которых оказывается коллектив носителей языка. Именно с содержанием жизни Щерба связывает изменения, происходящие в языке: если при единстве содержания жизни языковая система не будет претерпевать изменений, которые отражались бы в индивидуальной речевой деятельности, то «малейшее изменение в содержании, т.е. в условиях существования данной социальной группы, как то: иные формы труда, переселение, а следовательно, и иное окружение и т.п., немедленно отражается на изменении речевой деятельности данной группы и притом одинаковым образом, поскольку новые условия касаются всех членов данной группы». В связи с этим, по мнению учёного, именно частные случаи реализации языка в речи, которые отходят от правил, предписанных языковой системой, в конечном счёте заставляют языковую систему изменяться.

Таким образом, дискурс («содержание жизни») находит своё выражение в речевой деятельности, которая регулируется и ограничивается языковой системой коллектива индивидов – без некоего общего места в индивидуальных языковых системах общение было бы принципиально невозможно; в то же время, дискурс направляет развитие языка — в жизнь языкового коллектива приходят изменения, которые отражаются в дискурсе данного коллектива в виде новых понятий и смысловых конструкций, которые, в свою очередь, находят свою вербальную реализацию в высказываниях индивидов (в их речевой деятельности) и закрепляются в языке в силу коммуникативной необходимости. В этой связи уместно также вспомнить слова Ю.С. Степанова, который отмечал, что «дискурс — это первоначально особое использование языка [...] для выражения особой ментальности [...]; особое использование влечёт активизацию некоторых черт языка и, в конечном счёте, особую грамматику и особые правила лексики. И, в конечном счёте, [...] создаёт особый ментальный мир»

[21, С. 38–39]

В данном контексте, на наш взгляд, уместно провести параллель между языком и текстом: если текст является материальным следом дискурса, продуктом его кристаллизации и в то же время задаёт вектор его дальнейшего развития, то и язык оказывается в схожем положении применительно к национальному дискурсу всех его носителей (очевидно, ставить знак равенства между текстом и языком было бы чрезмерным, однако сходства, на наш взгляд, тем не менее присутствуют). В такой дискурс естественным образом включается вся концептосфера носителей языка («содержание их жизни» в терминах Щербы), так или иначе запечатлённая в языке и реализуемая в их речи; язык же, в свою очередь, является выражением содержания национального дискурса в материальном мире подобно тому, как конкретный текст является выражением содержания дискурса, к которому он относится. В связи с этим, на наш взгляд, уместно говорить, например, о русскоязычном дискурсе, понимая под ним множество высказываний, производимых на русском языке, а также ту ситуацию (социальную, культурную, историческую и т.д.), в рамках которой эти высказывания появились и которую они отражают. Язык в данном случае становится маркером, позволяющим отнести тот или иной текст к тому или иному национальному дискурсу.

Возвращаясь к заданной изначально проблематике, отметим, что взаимодействие текстов становится проводником для взаимодействия дискурсов, которые стоят за взаимодействующими текстами; одно, в конечном итоге, невозможно без другого, и потому интертекстуальность и интердискурсивность можно понимать как два аспекта одного процесса — взаимодействия сегментов (областей) человеческого знания. Если за каждым языком стоит специфический дискурс, выражаемый данным языком, то такие дискурсы также взаимодействуют друг с другом, и взаимодействие это происходит на уровне языков. В первую очередь это связано с историческими изменениями в жизни того или иного языкового коллектива: взаимодействие с другими сообществами, заимствование из их жизни явлений (и, как следствие, заимствование из их дискурса понятий, логических схем и т.д.) ведут к изменению быта данного коллектива, а значит, и его дискурса; это, в свою очередь, отражается и в языке — новые элементы жизни языкового коллектива требуют названия, которое нередко также заимствуется из языков тех же сообществ-доноров.

Однако пересечение дискурсов может происходить не только естественным путём; в литературе (особенно в современной, постмодернистской) можно найти много примеров того, когда, преследуя свои творческие цели, авторы намеренно скрещивают дискурсы. В этой связи, и в особенности в рамках нашего взгляда на взаимодействие дискурсов, особый интерес представляет произведение «Заводной апельсин» Э. Бёрджесса, опубликованное в 1962 г.

Роман повествует о непростой жизни молодых преступников в антиутопическом будущем. Главный герой, Алекс, от лица которого ведётся повествование, и его товарищи ежедневно занимаются, как это описывает сам Алекс, — грабежами, пытками, избиениями и прочими ужасающими злодеяниями.— надсат. Это особое арго, сконструированное Бёрджессом, которое представляет из себя гибрид русского и английского языков. Приведём пример:

«Our pockets were full of

[10, С. 1–2]

Существительное

Слово

Прилагательное

Такой же омонимией, на наш взгляд, может обладать и глагол

Этот отрывок взят из начала первой главы произведения, и уже по нему можно составить исчерпывающее представление о языке повествования. Путём скрещивания языков Бёрджесс создаёт полноценный новый код, обслуживающий потребности конкретной социальной группы в мире романа. Следующий пример:

«At this point, brothers, a

[10, С. 80]

Существительное

Существительное

«They had no licence for selling liquor, but there was no law yet against

[10, С. 1]

Слово

Подобный эффект достигается и в случае с наречием

«And he smiled with his

[10, С. 99]

Существительное

«I stood there in the horrible

[10, С. 98]

Существительное

«Then there were

[10, С. 115]

Существительное

Причастие

Итак, как видно из примеров, роман действительно написан на английском языке – в тексте соблюдены правила грамматики и синтаксиса английского языка. На лексическом уровне дела обстоят интереснее: роман пестрит заимствованиями из русского языка, которые, несмотря на морфологическую обработку, всё равно существенно затрудняют восприятие текста, особенно для англоязычных читателей, незнакомых с русским языком. Это создаёт эффект дефамилиаризации, что отражает намерение автора: арго — это (пользуясь термином М. Халлидея) антиязык, не предназначенный для непосвящённых и используемый, чтобы скрыть смысл говоримого, что и пытается отразить в надсате Бёрджесс.

Герои являются участниками антиобщества, которое противопоставляет себя доминирующему и унифицированному обществу, они находятся в состоянии культурной и социальной войны с государством и той системой, которую оно создаёт, с чем связано, на наш взгляд, и смешение дискурсов боевых действий и исправительной системы в одном из рассмотренных примеров. Эту агрессию к окружающему миру отражают и некоторые другие заимствования: так, например, нейтральное слово рот превращается в гниль, хорошо превращается в ужас, а Бог — в Болото. Подобный выбор слов создаёт яркие коннотации, показывающие пренебрежительно-ироничное отношение к нормам того общества, в котором существуют герои — дискурс героев, таким образом, резко контрастирует с сухим официальным дискурсом, в рамках которого общаются представители «взрослого» общества в романе — например, врачи и полицейские.

Ирония, в то же время, позволяет героям дистанцироваться от собственных зверств. Ю.М. Лотман, рассуждая о соотношении понятий кода и языка, отмечал, что код «несёт представление о структуре только что созданной, искусственной и введённой мгновенной договорённостью» [22, С. 13], а «Язык — это код плюс его история» [Там же]. Узуальные английские слова, таким образом, несут в себе не только денотативное значение, но и коннотативное, сложившееся в рамках культурной традиции. Поэтому, говоря о себе и своих действиях, персонажи предпочитают не соотносить их с устоявшимися семантическими комплексами, а использовать надсат — это позволяет выстроить между собой и своими действиями стену иронии, которая позволяет персонажам не испытывать угрызений совести от собственного аморального поведения.

Тем не менее, герои не могут полностью отстраниться от того общества, в котором они вынуждены находиться, им приходится до определённой степени подстраиваться под него, и можно сказать, что это находит своё отражение в их речи: формально окказионализмы в тексте функционируют как полноценные узуальные слова

—

Тематика противостояния и войны прослеживается, на наш взгляд, и в выборе языка, из которого был заимствован лексический материал: так, исследовательница А. Богич указывает на русский и английский языки как на «два официальных и идеологических языка того времени»

[23, С. 1]——

Выбор языка также связан с биографией автора: незадолго до написания романа Бёрджесс предпринял поездку в Ленинград, где погрузился в общество русскоязычных людей. Опыт изучения русского языка и общение с его носителями позволили ему близко познакомиться не только с языком, но и с культурой и дискурсом, которые за ним стоят. Интертекстуальность в романе, таким образом, можно понимать в широком смысле: окказионализмы романа отсылают не к конкретным текстам, а к массиву высказываний, которые запечатлела память автора во время его пребывания в русскоязычной среде. В то же время Бёрджесс не просто общался с русскоязычными людьми, но пребывал в русскоязычном обществе

– в иной системе ценностей и ином национальном дискурсе.

3. Заключение

Итак, интертекстуальность, понимаемая как механизм взаимодействия текстов, проявляется при создании текста, в ходе которого автор заимствует элементы других текстов. Однако за любым текстом стоит дискурс, который его породил, и потому любой интертекст в конечном итоге является продуктом взаимодействия дискурсов, т.е. интердискурсивности.

Дискурсы, в свою очередь, понимаемые как совокупности множеств тематически близких текстов, связаны иерархическими отношениями, в которых дискурсы более высокого порядка включают в себя дискурсы более низкого порядка. Тематическая близость позволяет нам говорить о большом количестве специализированных дискурсов; в то же время, маркером более глобальной тематической близости текстов является код, на котором они написаны, т.е. язык: все тексты, написанные на одном языке, связаны глобальной общностью содержания — они все отсылают к некоему общему ментальному пространству, в котором существуют носители этого языка. В связи с этим нам видится уместным сделать вывод о том, что за языком стоит национальный дискурс, который отражает культуру и бытие языкового коллектива и связывает между собой все тексты, написанные на данном языке.

Подобно дискурсам более низкого порядка, национальные дискурсы взаимодействуют друг с другом — в естественной среде это происходит при контактах культур и проявляется, например, в языковых заимствованиях, когда элементы одного дискурса проникают в другой, приводя к изменениям в языке. В более «драматичных» случаях, представленных в литературе постмодернизма, интердискурсивные взаимодействия выводятся на первый план — дискурсы сталкиваются и сливаются, возникают новые дискурсы, находящие своё отражение в специфических текстах (интертекстах).

Ярким примером подобного взаимодействия национальных дискурсов является роман Э. Бёрджесса «Заводной апельсин», в котором через столкновение двух языков — русского и английского — происходит столкновение двух в известной мере чуждых друг другу дискурсов — русскоязычного и англоязычного. Столкновение языков в романе, на наш взгляд, отражает столкновение дискурсов, о котором повествует роман: с официальным дискурсом, выраженным в тексте узуальным английским языком, сталкивается дискурс преступной молодёжи, чётко очертившей себя специфическим кодом — арго надсат. Особым образом социальное противостояние в романе подчёркивалось и той ролью, которые на момент публикации выполняли в реальном мире русский и английский языки — это были языки, за которыми стояли совершенно чуждые друг другу социально-экономические системы, системы ценностей и, наконец, дискурсы. — носителя английского языка —

The additional file for this article can be found as follows: